По Москве Грибоедовской.
Москва у каждого своя. Человек, хотя бы раз побывавший в этом городе, перестает воспринимать его лишь как абстрактное понятие «столицы нашей Родины». Он открывает для себя то, что нужно лишь ему, и этот щедрый город дарит каждому ту свою частичку, которую приберег только для него одного, в соответствии с тем, как устроен его внутренний мир.
Вряд ли кто-либо отважится оспаривать, что внутренний мир писателя богаче и сложнее, нежели рядового обывателя. Поэтому и Москва в его восприятии оказывается полнее, многообразнее. Москва Грибоедова — не исключение. С чего же она начинается?
Дом № 17 по Новинскому бульвару.
Примем за точку отсчета раннее детство поэта. Проходя по Новинскому бульвару, вряд ли кто обращает внимание на дом № 17, с виду обычный, ничем не примечательный двухэтажный особняк. В 1801 году он вместе с прилегающей к нему землей и постройками перешел по наследству к матери поэта Настасье Федоровне Грибоедовой. Хотя, если быть точнее, перешел не этот дом, а предыдущий, сгоревший во время пожара в 1812 году. Именно в прежнем доме прошли ранние годы Сашеньки Грибоедова. Рассмотрим его поближе. «Барские хоромы» — одноэтажный деревянный дом, выходил он фасадом во двор, где находились конюшня, каретный сарай, погреба и амбары. Вдоль стены, в сторону Новинской площади, тянулся длинный балкон — открытая галерея. Мальчика привезли сюда еще ребенком. Здесь же прошли его отрочество и юность.
Мать, Настасья Федоровна, была умной и властной женщиной. С крепостными обращалась надменно, не допуская никаких возражений. Сын и дочь должны были так же беспрекословно подчиняться ее воле. И это — несмотря на то, что она их очень любила. Е. П. Янькова, знакомая Настасьи Федоровны, вспоминала: «В то время дети не бывали при родителях неотлучно, как теперь, и не смели прийти когда вздумается, а приходили поутру поздороваться, к обеду, к чаю и к ужину или когда позовут зачем-нибудь».
Маленький Саша почти одновременно начал говорить по-русски и по-французски: когда ему пошел второй год, к нему приставили бонну-француженку. Как во всяком барском доме, у Грибоедовых было несколько комнат, каждая из которых имела свое лицо. У детей были особые спальни и отдельная комната для игры и занятий. В доме также была большая столовая с раздвижным столом, а рядом — диванная, куда гости переходили после обеда. Около парадной залы для танцев, с зеркалами в простенках между окнами и хрустальной люстрой с восковыми свечами, находилась уютная гостиная — с большими креслами, покрытыми мягкой кожей.
В буфетной хранились дорогие фарфоровые сервизы и прочая посуда, в гардеробной — громоздкие шкафы с одеждой, а в сундучной — сундуки с запасами белья. Рядом со спальней барыни помещался ее будуар. Там перед просторным креслом хозяйки стоял лакированный столик с изящно изогнутыми ножками, на нем — зеркало, все необходимое для туалета и бронзовый колокольчик для вызова слуг. Сюда являлся повар, чтобы выслушать распоряжения о том, какие кушанья готовить, приходила ключница с ключами от всех кладовых с припасами, няньки приводили детей утром поздороваться с матерью, а вечером — пожелать ей спокойной ночи.
 Сам дом располагался недалеко от Новинской площади, где каждый год на пасхальной неделе проходили знаменитые «Подновинские гулянья». Там устраивались качели, карусели, кукольные представления, продавались сладости и игрушки. В. И. Лыкошин, сверстник Грибоедова, впоследствии вспоминал: «Дом Грибоедовых был… с большой открытой галереей к площади; можно судить, как счастливы мы были, когда на святой неделе, во время известного катанья, мы толпились на этой галерее в куче ровесников и взрослых, собиравшихся смотреть, что происходило под Новинским». А посмотреть было на что. Вереницы экипажей направлялись сначала к Кудринской площади, заворачивали на Поварскую, потом — к Пречистенке и, сделав круг, снова появлялись «под Новинским». На запятках карет, запряженных цугом — тремя парами лошадей одной масти, стояли лакеи, цвета ливрей которых соответствовали цветам герба определенного знатного рода.
Московский университетский благородный пансион.
Следующее по хронологии место, связанное с Грибоедовым, на Тверской. Сейчас здесь находится здание Центрального Московского телеграфа. А тогда, в 1803 году, тут располагалось лучшее в Москве учебное заведение — Московский университетский благородный пансион. Из его стен вышло немало достойных людей. Сюда-то и определили Сашу Грибоедова, когда ему исполнилось девять лет. Учащиеся пансиона получали разносторонние знания. Кроме русского языка и словесности, там преподавали французский, немецкий, английский и латинский языки, математику, физику, естествознание, историю, географию, военное дело и «приятные искусства»: танцы, музыку, пение. Не все предметы были обязательны. Родители могли их выбрать по желанию.
 Воспитанники, чьи родители большую часть времени проводили в своих усадьбах, жили в пансионе и назывались «полными пансионерами». «Полупансионеры» приезжали в пансион с утра, учились, обедали, а в шесть часов вечера возвращались домой. «Четвертьпансионеры» на обед уезжали домой, а обучались только тем предметам, по которым не имели домашних учителей. Саша Грибоедов относился к последним.
Директором пансиона был Антон Антонович Прокопович-Антонский. Ученики шутили о нем меж собой: «Дважды Антон, а на закуску — Антонский». Он интересовался многими науками. Но делом своей жизни считал педагогическую работу. К преподаванию Антон Антонович привлекал лучших профессоров Московского университета. Большое значение придавал он урокам русского языка и словесности: «Ошибаются <…> те, кои думают, что изучение природного своего языка не великого труда стоит. Знать его основательно, знать со всеми тонкостями, чувствовать всю силу его, красоту, важность; уметь говорить и писать на нем, сильно и выразительно <…> не так легко, как многие думают. На приобретенье такого знанья должно употребить много трудов», — писал он в одной из своих статей в журнале «Утренняя заря». В 1806 году, когда Саше исполнилось 12, он закончил пансион, и в его жизни начался новый, очень важный этап. Но он связан уже с другим местом в Москве.
Московский университет на Моховой.
 30 января 1806 года Грибоедов поступил в Московский университет. Учебное заведение располагалось в большом, красивом здании, выходившем фасадом на Моховую, а боковой стороной — на Большую Никитскую улицу. Знаменитый зодчий, Матвей Федорович Казаков, расположил это строгое и одновременно изящное здание таким образом, что центральная его часть находилась на довольно значительном расстоянии от тротуара, во дворе, обнесенном чугунной решеткой. Перед началом лекций в этот двор въезжали экипажи, из которых выходили молодые люди в безукоризненно сшитых студенческих мундирах, синих с блестящими позолоченными пуговицами и бархатным воротником малинового цвета. Все он были довольно юны, почти дети, поэтому их сопровождали гувернеры, которые обязаны были посещать с ними лекции, а дома помогать в учении. К тому времени, как в университет поступил Грибоедов, в нем насчитывалось около двухсот студентов. Дворяне были в меньшинстве, больше было разночинцев: представителей духовного сословия, сыновей мелких чиновников, купцов и мещан. Самые бедные учились «на казенном коште» и жили в здании университета. За это их обязывали по окончании прослужить десять лет там, куда пошлют.
 Преподавали в университете лучшие профессора. Особенно любили студенты словесного отделения, на котором учился Грибоедов, Алексея Федоровича Мерзлякова, который читал лекции по теории литературы. В то время этот предмет входил, наравне с теорией ораторского искусства, в общий курс, называвшийся «Риторика». Мерзляков открывал для слушателей законы, которых должен был придерживаться писатель, чтобы создать наиболее совершенное произведение. Мерзляков подчеркивал, что важно не только до конца продумать отличительные черты людей, действующих в пьесе, но и добиться, чтобы каждый говорил выразительным, характерным для него языком. Он высоко ценил русскую литературу XVIII века, придавая особенно большое значение поэзии Ломоносова и Державина, часто говорил о красоте торжественно звучащих церковнославянских слов.
Окончив в июне 1808 года словесное отделение, Грибоедов перешел на нравственно-политический (будущий юридический) факультет. Во времена Грибоедова там преподавали такие светила науки, как Цветаев, Сандунов, Буле.
В 1810 году Грибоедов оканчивает свой второй факультет и сразу же поступает на третий, физико-математический. Здесь особенно любим был физик Петр Иванович Страхов. Сын пономаря, он, благодаря трудолюбию и одаренности, стал одним из лучших профессоров. Он так увлеченно рассказывал о своей науке, демонстрируя при этом интересные опыты, что послушать его съезжались даже светские дамы.
 Университет связан с очень важной стороной жизни Грибоедова — он готовил его к государственной службе. Но не стоит забывать о том, что Александр Сергеевич был молод, и, как всякий представитель студенчества, не чуждался светских развлечений. Свободное время он частенько проводил в Колонном зале Благородного собрания на Большой Дмитровке, где каждую неделю молодежь собиралась потанцевать. В такие вечера вдоль Охотного ряда можно было видеть вереницы карет, в которых тогдашняя «золотая молодежь» съезжалась в поисках светских развлечений.
Дом у Тверских ворот.
Но беззаботная жизнь вскоре закончилась. Началась война, и Грибоедов, как истинный патриот, отправился защищать родину. По возвращении он был направлен в Петербург, а затем — в Иран. По пути к месту назначения поэт на несколько дней остановился в Москве. К тому времени из ветреного юноши он превратился уже в зрелого государственного мужа, и на свой родной город смотрел совсем по-иному. «В Москве не по мне, — писал Грибоедов Бегичеву. — Праздность, роскошь, не сопряженные ни с малейшим чувством к чему-нибудь хорошему. Прежде там любили музыку, нынче она в пренебрежении; ни в ком нет любви к чему-нибудь изящному… Все тамошние помнят во мне Сашу, милого ребенка, который теперь вырос, много повесничал, наконец становится к чему-то годен, определен в миссию и может со временем попасть в статские советники, а больше во мне ничего видеть не хотят».
Не под влиянием ли этих настроений родился замысел «Горя от ума»? Александр Сергеевич оказывается в Москве в таком же положении, как его герой, Чацкий. Тому в гостиной дворянского дома приходят на ум те же мысли.
… Душа здесь у меня каким-то горем сжата,
И в многолюдстве я потерян, сам не свой.
Нет! Недоволен я Москвой.
Скорее всего, Александр Сергеевич мыслил самого себя прототипом Чацкого, о чем говорит некоторое сходство автора и его героя. Чацкий, как и сам Грибоедов, «пишет, переводит». В пьесе говорится, что он три года был в чужих краях (как и автор). Говоря, что лечился на «кислых водах» (так тогда назывались Кавказские воды), он вспоминает Кавказ, который посещал и Грибоедов:
Я был в краях,
Где с гор верьхов ком снега скатит…
 Раз уж речь зашла об этом бессмертном произведении, нельзя не вспомнить еще один московский адрес: дом Марьи Ивановны Римской-Корсаковой у Тверских ворот. До наших дней он не сохранился. По адресу Пушкинская площадь, 3 находится сейчас другое здание. Грибоедов (да и не только он, еще и Пушкин, и Вяземский, и многие другие) бывал частым гостем в ее доме. Вяземский писал о ней: «Мария Ивановна Римская-Корсакова должна иметь почетное место в преданиях хлебосольной и гостеприимной Москвы. Она жила, что называется, открытым домом, давала часто обеды, вечера, балы, маскарады, разные увеселения, зимою санные катанья за городом, импровизированные завтраки…». Современники вспоминали, что приезжать к ней можно было довольно поздно, уже с другого бала, потому что у нее танцевали до рассвета. К тому времени, как там стал бывать студент Грибоедов, в Москве входила в моду мазурка с постукиванием шпорами.
Война прервала мирное течение жизни, и Марья Ивановна вынуждена была покинуть первопрестольную. По возвращении она попыталась наладить прежний быт, что ей вполне удалось. Грибоедов вновь оказывается в числе ее гостей. Этот гостеприимный дом служил писателю хорошим материалом для наблюдения за жизнью московского общества.
В эти годы он работает над созданием своей пьесы. Позже, в 1828 году, семьи Грибоедовых и Римских-Корсаковых породнились: Сергей, младший сын Марьи Ивановны, женился на кузине Грибоедова, Софье Алексеевне, которую называют прототипом Софьи Фамусовой (ее отец, дядя Грибоедова, считается прототипом самого Фамусова), а самого Сергея Александровича Римского-Корсакова некоторые считали прототипом Скалозуба.
На то, что Грибоедов бывал в этом доме, ясно указывает четверостишие из «Горя от ума». Дом располагался рядом с Тверским бульваром, на который к полудню собиралась молодежь со всей Москвы. Здесь можно было увидеться со знакомыми и услышать все городские сплетни. Конечно же, автор пьесы, навещая Марью Ивановну, чей дом находился в непосредственной близости от бульвара, не мог не воспользоваться возможностью понаблюдать за картинами московской жизни, чтобы потом включить небольшую зарисовку в свое произведение.
А трое из бульварных лиц,
Которые с полвека молодятся?
Родных мильон у них, и с помощью сестриц
Со всей Европой породнятся.
Дом Марьи Ивановны, который, пока был еще цел, современники и последующие поколения поклонников поэта прозвали «домом Фамусова». Это большое просторное здание в два этажа и два десятка комнат с залой, в которой устраивались те самые маскарады, балы на сотни персон и благотворительные концерты. Фасад его выходит на Страстную площадь. При доме — усадьба, в которой флигель-особняк и службы: конюшня, каретные сараи, помещения для дворни семейной и холостой. Кроме своих, в доме жила еще «инвалидная команда». Так ласково называла Марья Ивановна нескольких старушек и слепого старичка. Так что за столом собиралось человек 15. И всем, включая слуг, жилось здесь сыто и привольно, потому что хозяйка любила жизнь и не любила отравлять существование другим.
В этот дом и входит однажды на правах доброго знакомого Чацкий. Входит и видит «знакомые все лица»
Вот горничная Дуняша. Она говорит по-французски, пьет поутру чай с Марьей Ивановной, сопровождает ее к обедне, а летом, в деревне, — на конные прогулки. Не с нее ли списал автор «Горя от ума» свою Лизу? А Наталья Дмитриевна? Не дочь ли хозяйки, Софья Волкова, послужила ее прототипом? Софья всегда была в заботах о своем муже, московском коменданте. А Наталья Дмитриевна относительно своего супруга думает, что
Когда бы службу продолжал,
Конечно, был бы он московским комендантом.
А вот частый гость Марьи Ивановны, бессарабско-венецианский грек Метакса. Один из современников так писал о нем: «Как это вы не знаете Метаксы? Толстый, маленький, 35 лет, чернее цыгана, нос уже в гостиной, когда сам грек еще в передней… Софья давно его знает, я часто по турам встречался с ним у нее; он — завсегдатай Марьи Ивановны Корсаковой». Сравним со словами Чацкого:
«А этот… как его… он турок или грек…
Тот черномазенький, на ножках журавлиных,
Не знаю, как его зовут,
Куда ни сунься — тут как тут
В столовых и гостиных?»
Разве не один и тот же портрет?
А что же Фамусов? С кого списан его портрет? Уж не с Офросимова ли, который тоже Павел Афанасьевич? Генерал-майор в отставке, он был приятелем Марьи Ивановны и, несомненно, был знаком и с Грибоедовым.
Все это, конечно, предположения, которые сейчас (да и тогда, пожалуй) весьма трудно подтвердить или опровергнуть. Но вот один из прототипов, граф Федор Иванович Толстой, сам узнал себя в следующих стихах:
Но голова, какой у нас в России нету,
Не надо называть узнаешь по портрету:
Ночной разбойник, дуэлист,
В Камчатку сослан был, вернулся алеутом
И крепко на руку не чист.
Этот незаурядный, умный и сильный человек был известен безудержным разгулом и крупной карточной игрой. В молодости был офицером, сопровождал камергера Резанова (да-да, того самого из «Юноны и Авось» Вознесенского — Рыбникова), но за дерзость и своеволие был высажен на Камчатке, за что и получил прозвище Толстой-американец. Прочитав один из списков с рукописи «Горя от ума», он, желая уточнить некоторые детали своего портрета, собственноручно внес поправки: «В Камчатку черт носил» (ибо попал туда не в качестве ссыльного) и «В картишках на руку не чист» (чтоб не подумали, что ворует табакерки со стола).
Спору нет, все персонажи комедии, московская публика выписаны с поразительным мастерством, у каждого свой характер, своя речь, своя манера поведения. Но… не надо забывать, что все это пропущено сквозь призму индивидуального восприятия конкретного человека. Ф. Ф. Кокошкин, директор Московских императорских театров, выразился о произведении весьма категорично: «Горе от ума — есть прямой пасквиль на Москву». Князь П. А. Вяземский был более объективен в суждениях: «Это разве часть, закоулок Москвы. Рядом или над этой выставленной Москвою была другая, светлая, образованная Москва». А О.М. Гершензон пояснил: «На всем протяжении оба эти круга жили раздельной жизнью, и грибоедовская Москва… осталась почти неизменной вплоть до Крымской войны или, может быть, даже до отмены крепостного права».
Однако… вернемся в реальную жизнь поэта.
Особняк на Мясницкой.
 Осенью 1823 года Грибоедов вновь посетил Москву, остановившись у своего приятеля С. Н. Бегичева в особняке на Мясницкой, 42. Здесь он оказался в родной среде, о которой так тосковал в Иране: в той самой «светлой, образованной» Москве. Степан Никитич не любил светских развлечений. Основное содержание его жизни составляли чтение, беседы о литературе в кругу друзей, собравшихся за обедом, заботы о семье и о хозяйстве. Хозяин и его молоденькая жена старались сделать все возможное, чтобы гость чувствовал себя как дома. Почти ежедневно у них бывали Кюхельбекер с Одоевским. В то время они приступили к изданию альманаха «Мнемозина». Оба являлись горячими поклонниками Грибоедова. Частыми гостями были композиторы Верстовский, Алябьев, поэт-партизан Денис Давыдов.
 Перед отъездом в Петербург в мае 1824 года Грибоедов подарил другу рукопись своей комедии с исправлениями, носящую теперь официальное название «Музейный автограф».
Это было последнее его длительное пребывание в Москве. Последний же раз он посетил первопрестольюную в 1826 году перед поездкой в Тифлис. Однако пробыл там совсем недолго. Служебная необходимость звала его дорогу, в поездку, из которой вернуться было не суждено…
|
