Цветкова Анна
* * *
Кругом так много нынче островов,
что не один не кажется мне диким.
Неделю Там обдумывали Тихий,
Европу, Азию… В конце концов
все разделили и по рубежам
пустили воду как залог невстречи.
Но от того, что мир водой очерчен,
произошло слияние платформ.
Возможно цвет, возможно долгота,
с которой небо тянется над нами
сыграла роль — малейшее цунами
у побережья — и твоя душа
организует свой почтовый ящик
и строчит письма с адресом внизу
в слепой надежде, что ее спасут
и сохранят квартиру в настоящем.
Но сколько ты ни мойся в синеве.
кровь не сменит свой цвет на благородный,
и на пейзаж — ничей и чужеродный -
разъединявший с чем-то вдалеке
ты не имеешь права. Так под вечер
мы ловим звезды ловкой пятерней,
и отраженья прячутся в густом
объеме комнат, брошенном за плечи.
* * *
Стволы увязли в голубом снегу.
Вслед за стволами эхом тонут тени.
Но пропадая так по одному,
они остались. Лишь во тьме деревья.
От силуэта отступив на шаг,
гляжу на то, что находилось рядом,
что окружало, видимо, меня,
минуя курс притупленного взгляда.
Сей интерьер меня переживет,
не сохраняя очертаний тела,
и для кого-то это будет взлет,
начало новой жизни. Или первой.
Автопортрет в запущенном шкафу,
дверных замках и ручках из железа,
не вызывая горькую слезу утраты -
станет просто этим местом.
Торчат кусты, приправленные льдом.
И за буграми в темном полушарье
таятся дни, прожитые потом.
И ветродуй рукой по снегу шарит.
Прошлое настоящее
У нее были голубые глаза. Нет не голубые, а голу-бы-е. Без всяких серых и зеленоватых оттенков. В них пронзительно стояло морозное зимнее утро. И как будто они не принадлежали лицу, мешались что-то. Или наоборот, лицо и все остальное мешало этим глазам.
Казалось, еще немного, спадет эта земная тяжесть и они, наконец-то, соединятся со своим домом-небом. Может поэтому глаза так часто смотрели вверх, скользя по верхушкам деревьев, и в эти мгновения они становились грустными-грустными…
Ей наверно лет 80. Лицо старое, морщинистое, как в сказочном окошке. И руки нет, лучше не смотреть на них. Мне почему-то сразу захотелось плакать. Цветастая ситцевая юбка была самым ярким пятном этого вечера. Бабушка кимарила. Она уже почти храпела. Подбородок — как высохший лист бумаги тянулся к носу. Голова то склонялась, то опускалась … она ровно дышала. И зимние пытливые глаза спали тоже, за занавесками век без ресниц.
| |
|
