«…Доволен ли я судьбой? Грех жаловаться, но не доволен. Да простится мне случайный каламбур, но все время не хватает времени. Так много еще надо сделать! И в стихах, и в прозе, и в критике, и в литературоведении, да мало ли еще в чем! Если бы в году было двадцать четыре месяца…»

«Родители мои жили в Москве, но часто наезжали в Хвалынск — небольшой городок на Волге, — там я и родился в октябре 1919 года. Навсегда запомнились краски, звуки и запахи тех лет. Белая, голубая, лиловая сирень. Она нагревается на солнце, и уже не запах, а какой-то сиреневый чад плывет над садами. Над рекой перекликаются гудки — у каждого парохода свой, и мальчишки безошибочно угадывают: снизу идет «Лермонтов», а сверху «Пушкин». На пристани — крики грузчиков, лязг цепей, шумная сутолока. Там же крепкий запах дегтя, рогож, рыбы. Все это вместе называлось Волгой.

Читать выучился рано — трех лет. С тех пор чтение — постоянная и ненасытная потребность. В семье у нас любили и знали книгу, и эта моя страсть препятствий не встречала.»

Сергею Наровчатову не исполнилось четырнадцати лет, когда в его жизни произошла резкая перемена. Вместе с родителями он уехал на Колыму, где они стали работать в системе треста Дальстрой.

Охота и рыбная ловля, спорт и опять-таки чтение — таковы были постоянные занятия будущего поэта. По целым дням Сергей и его друзья пропадали в тайге или на побережье. «Четырнадцати лет мы все обзавелись ружьями, и они не оставались у нас без дела. Зимой куропатки, а весной утки составляли нашу добычу, пока мы не подросли. В шестнадцать лет некоторые из нас уже охотились на медведей, и первая известность пришла ко мне в виде «подвала» в местной газете, где живописались наши охотничьи подвиги. В той же газете, я напечатал свои первые стихи.

Потом настали годы учебы в МИФЛИ, который оставил глубокий след в памяти всех питомцев. И дело было не только в высоком качестве лекций, читавшихся такими корифеями гуманитарных наук, как Д.Н. Ушаков и Ю.М. Соколов, Готье и Косминский, Гудзий и Благой. «Светлой и свободной была атмосфера, которой мы дышали в коридорах и общежитиях.

В эти годы состоялось мое окончательное приобщение к поэзии.»

В декабре 1939 года Наровчатов вместе со своими близкими друзьями по МИФЛИ ушел добровольцем на войну с белофиннами. Короткая эта кампания оказалась трагичной для всего добровольческого батальона. Из четверых двое погибли во время рейда по тылам противника. Поэт, тяжело обмороженный, попал в госпиталь.

Там он встретил окончание войны и возвратился в Москву.

После финской войны Сергей Наровчатов перешел учиться в Литературный институт имени Горького, а в МИФЛИ остался на экстернате. Оба института он окончил одновременно перед самой войной и в первые ее дни получил оба диплома.

«Войну я увидел, пережил, перенес с самого начала до самого конца. Физически судьба меня удивительно щадила — одна легкая царапина от пули за всю войну! Нравственно же она пощады не давала никому, и я тут не стал исключением. Но все я получил сполна — и горечь поражений, и счастье побед. Я помню страшные дороги отступления — мы прошли их с Михаилом Лукониным, выходя из окружения брянскими лесами и орловскими нивами в 1941 году. Я помню блокадный Ленинград — прозрачные лица, осьмушку хлеба и стук метронома по радио. И я помню ветер боевой удачи, пахнувший нам в лицо на равнинах Прибалтики. Я вижу до сих пор во снах распахнутые ворота гитлеровских концлагерей в Польше, откуда, плача и смеясь, бежали навстречу нам люди всех наций и языков. День победы я встретил в центральной Германии, и одно воспоминание о тех немыслимых днях пьянит меня сильнее любого вина.»

После войны Наровчатов вернулся в Москву. И тут началась та часть его биографии, которая интересна, главным образом, стихами, отразившими думы и чаяния тех лет.

Я подпалил костер зарницей,

И стал костер светлее дня,

И камни, лешие и птицы

Со мной уселись у огня…

Среди урочища глухого

Сыскав меня, из-за угла

Сама, без окрика и слова,

Дорога под ноги легла…