В годы Великой Отечественной войны осиротел, сменил десятки детских домов, колоний, интернатов в России, Сибири и на Кавказе.

С 12 лет мальчик начал работать, был электриком, радистом, прибористом. В 1954 году он поступил в Литературный институт имени А. М. Горького, после окончания которого уехал на строительство Братской ГЭС. В 1959 году в журнале «Юность» были опубликованы первые рассказы Приставкина под общим названием «Трудное детство». В 1971 году вышла повесть «Солдат и мальчик». Позднее им написаны очерковые повести о Сибири, книги о природе: «Селигер Селигерович», «Птушенька», «Белый холм», романы «Голубка», «Вор-городок».

Теме военного детства писатель посвятил не одно произведение. У многих — непростая судьба, как, например, у повести «Ночевала тучка золотая» (1981).

Из интервью:

— Анатолий Игнатьевич, повесть «Ночевала тучка золотая», недавно опубликованная в журнале «Знамя», произвела в читательских рядах, можно сказать, замешательство. Хотя это далеко не первое ваше обращение к детдомовской теме, «Тучка…» — вещь беспрецедентная. В одном из давних ваших рассказов есть образ, который просто впечатывается в память: человеческий коридор, который видится глазами мальчика снизу вверх, во всем величии гуманизма и доброты. Невольно вспоминаются гоголевские слова «Нет уз святее товарищества». Но ваша тема гораздо шире. Не могли бы вы вместе с читателями проследить военно-детдомовскую цепочку вашего творчества, которая привела к «Тучке…»?

— Рассказы, о которых вы упоминаете, были написаны в конце 50-х годов довольно быстро, до легкомыслия быстро. После них я не возвращался к этой теме лет десять. Она становилась для меня все труднее и труднее. Воспоминания тяжелы, а написать — это второй раз пережить. Только в начале 70-х годов я вернулся к своим детдомовским годам в повести «Солдат и мальчик» Речь в ней шла о том же «коридоре», о святости и величии подлинно человеческих отношений…Семь лет повесть не печатали. Она вышла в журнале, кусками, растерзанная. Еще через четыре года появилась отдельной книгой. После журнальной публикации ее зверски раскритиковали.

Мальчик в составе банды обокрал солдата, отставшего от части. Он получил свою крохотную долю и забыл об этом эпизоде, подобно многим таким же воришкам. А обворованный солдат — без оружия, без документов — по условиям военного времени дезертир, человек обреченный. И он решает покончить с собой. Совершенно случайно ему попадается тот самый мальчик, об участии которого в ограблении солдат и не подозревал. И случайно же, как бы прощаясь с жизнью, солдат гладит бедовую голову детдомовца, никогда не видевшего ласки. У мальчика от неожиданности даже начинает болеть голова. Он — никчемный, ничейный — впервые в жизни переживает странные ощущения. И вот этот маленький звереныш по кличке Сморчок, у которого была единственная и постоянная мечта — нажраться за любой счет, вытаскивает из-под поезда отчаявшегося 18-летнего солдата. С этого движения начинается движение двух людей друг к другу. Оба обречены: с одним расправится банда, другой «завис над статьей». И оба три дня ищут украденное. За три дня они начинают новую жизнь, такую, какой должны бы жить люди всегда, и находят друг в друге человеческое участие, доброту, любовь. Среди черных рынков, банд, разрухи.

— Язык ваших повестей непривычен для «мирного» уха, для тех, кто погружен в атмосферу языковой усредненности. Вероятно, он кое-кого шокирует. Думаю, вас это не должно смущать. Приходилось ли вам «погружаться» в события далеких невеселых дней, чтобы ощутить себя в той филологической стихии?

— Нет, не приходилось. Мое поколение — хотело оно того или нет — всеми порами и кровью впитало в себя все впечатления детства — и хорошие, и плохие. Плохого, может быть, было больше. Как мне объясняли позднее, «Тучка…» написана на сленге — смесь рыночного, приблатненного фольклора изрядно насыщает ткань повести. Но что делать, все это из детства, все это правда. Наша правда изъяснялась таким языком. Вообще, должен сказать, существует огромный, пока еще не востребованный материал о войне. Он принимается туго, но его придется принять. Однако это касается не только войны и не только литературы. …Моя писательская судьба — это не судьба везунчика. Непростая судьба. То есть нормальная для нормального писателя. Поэтому громкие слова, восторги, порой сдобренные влагой соленой, меня не обольщают. Время дает самую справедливую оценку. В литературе, как и в жизни, легких путей не бывает.

— Почему вас выселяли на Кавказ? Почему не в Подмосковье, поближе к родным местам?

— По одному Подмосковью насчитывалось двести или около того детдомов. Это — двести банд. Они сражались — детдом на детдом, завоевывали рынки, как ареалы обитания. И сражения бывали нешуточные. В драках за банку тушенки, за «территорию», за «просто так», за «ради бога» мощно вырастали группы преступников — так казалось, и так во многом было.

— Теоретически-то понимаешь, но в полной мере все-таки представить не можешь, честно… Вы знаете, что у меня от детдома осталось? Больше ничего не осталось, она — единственная. Знаете что? Финка для детской руки. Не игрушечная — ею можно было убивать. Ее ведь специально выточили для руки десятилетнего пацана. Оружие сохраняют, вот и, наверное, я потому сохранил…