Николай Робертович Эрдман родился 16 ноября 1900 года. Драматург и сценарист, человек поистине трагической судьбы. Творец, который был сломлен тоталитарной системой. Вынужденный пойти на компромисс со своими гонителями, он в итоге разменял свой талант на множество проходных работ, чуждых по духу с идеалами художника.
С детских лет сыновья московского бухгалтера из обрусевших немцев, Коля и Боря Эрдманы, тянулись к творчеству. Борис стал художником, Николай писал стихи. В 17 лет Николай Эрдман близко знакомится с В.Шершеневичем, а через него — с А.Мариенгофом и С.Есениным, после чего активно участвует в деятельности группы поэтов-имажинистов. Некоторое время прослужив в Красной Армии, Эрдман возвращается в Москву и начинает сотрудничество с театральными коллективами, ведущими поиск новых постановочных форм. Для театров, агитационных бригад, мюзик-холла он пишет обозрения, скетчи, перерабатывает пьесы для экспериментальных спектаклей. Плодотворным был творческий союз Эрдмана с труппой «Кривой Джимми», выступавшей в бывшем знаменитом московском кабаре «Летучая мышь» (артисты в дальнейшем составят костяк Театра Сатиры). Для пьес Эрдмана 20-х гг. характерны хлесткая социальная сатира, гротеск, фарсовость, необыкновенный динамизм.
В 1925 г. к Эрдману в одночасье пришла всеобщая известность: сенсационный и даже скандальный успех его первой пьесы «Мандат», поставленной в апреле 1925-го другим великим экспериментатором и разрушителем традиций, Мейерхольдом, сразу превратил молодого драматурга в знаменитость. Легендарная постановка Мейерхольда прошла более 350 раз и пользовалась огромным успехом, пока нажим идеологического пресса в середине 30-х гг. не раздавил ростки свободного театрального эксперимента. Пьеса Эрдмана перекликалась с «антимещанской» сатирой Маяковского, Ильфа и Петрова, но в ней подчас проскальзывало куда более гуманное отношение к простому человеку, «обывателю», растерявшемуся и потерявшемуся в вихре революционных преобразований общества.
Еще более драматично выглядит эволюция отношений Эрдмана к «обывателям» в его второй комедии, «Самоубийца», написанной в 1928 году. Дав вдоволь посмеяться над неудачником «самоубийцей» Подсекальниковым, автор обрушивал на зрителей неожиданный финал — настоящее самоубийство в знак протеста против существующей жизни, совершенное Федей Питуниным, в котором зрители доселе видели лишь «второстепенный персонаж».
Гротескный трагифарс Эрдмана близок по стилистике «Смерти Тарелкина» Сухово-Кобылина, а некоторые его мотивы находятся в прямой перекличке с творчеством Булгакова. Чего стоит хотя бы монолог уставшего от противостояния с советской действительностью Подсекальникова, обращенный к новым «хозяевам жизни»: «…все достижения, мировые пожары, завоевания — всё оставьте себе. Мне же дайте, товарищи, только тихую жизнь… Ради Бога… разрешите нам говорить, что нам трудно жить. Ну хотя бы вот так, шепотом… Дайте нам право на шепот…»
Естественно, такую пьесу в то время пропустить не могли. Постановка ее была запрещена, а дальнейшая судьба автора оказалась под угрозой. «Самоубийца» стал последней комедией Эрдмана. Если вышеупомянутый Сухово-Кобылин вошел в историю русской драматургии как автор всего трех пьес, то Эрдман — лишь двух. Ставить свои пьесы в театре ему более не дали (как тут не вспомнить о Булгакове!). От гибели писателя спасло лишь одно: не слишком жесткая оценка, данная Сталиным его пьесе.
И все же от театра Эрдмана отстранили. Оставался кинематограф, для которого стилистика его драматургии была подлинной находкой. Началось сотрудничество с режиссером Г. Александровым. Для него Эрдман начинает работать над сценарием гротесковой беззаботной музыкальной кинокомедии «Веселые ребята», призванной символизировать мажорный дух страны, строящей социализм. Для «души» же, отстаивая «право на шепот», он пишет эпиграммы, шуточные басни… Устное творчество Эрдмана доходит до ушей кремлевских вождей, и они находят нужным проучить независимого творца: осенью 1933 года на съемках в Гаграх он был арестован и выслан в Енисейск. Если вспомнить трагическую судьбу постановщика «Мандата», то можно сказать, что автору пьесы повезло. Однако, сохранив драматургу жизнь, власти отняли у него свободу творчества и обрекли на существование, полное унижений и сделок с совестью.
Жизнь ссыльного была полна мытарств; из Енисейска его переводят в Томск, затем разрешают переехать в Калинин, но ненадолго. Эрдману не давали нигде прочно осесть: приходилось жить то в Вышнем Волочке, то в Торжке, то в Рязани. Работать разрешали только на идеологически выверенном материале. Эрдман пишет инсценировки, киносценарии, но в титрах фильмов его фамилию не ставят (поэтому зрители никогда не догадывались, что автор «Самоубийцы» был соавтором сценария популярных кинокомедий «Веселые ребята» и «Волга-Волга»).
В 1941 году Эрдман был мобилизован в армию. От возможной гибели на поле боя его спас неожиданный вызов в Москву и зачисление в ансамбль песни и пляски НКВД (видимо, кто-то наверху решил сохранить и «приручить» талантливого комедиографа). Рассказывают, что когда Эрдман глядел на себя в зеркало, облаченный, как и все в ансамбле, в форму НКВД, то горько шутил: «Мне кажется, что я сам себя пришел арестовывать».
После войны ему были возвращены права советского гражданства. Работая на «социальный заказ», Эрдман пишет «идейно грамотные» пьесы и сценарии. За один из них — к фильму «Смелые люди» — бывшему опальному, но «исправившемуся» драматургу была даже присуждена в 1950 году Сталинская премия. Но уровень творчества Эрдмана в начале 50-х—60-х гг. не шел в сравнение с 20-ми годами. Ворвавшийся в советскую драматургию, как яркая комета, Эрдман превращается в литературного поденщика, словно стремясь количеством написанного компенсировать убогость «заказной литературы». Он сочиняет вещи самых разнообразных жанров: от сценариев правительственных концертов до либретто оперетт, от фильмов о Ленине до незабываемых до сих пор добрых мультиков — сказок «Снежная королева», «Двенадцать месяцев». Ко многому из написанного в те годы Эрдман относился весьма трезво и даже не советовал знакомым актерам сниматься в фильмах по его откровенно слабым «заказным» сценариям.
В конце жизни Эрдман приветствовал эксперименты Любимова в Театре на Таганке, напомнившие ему молодость. Для этого театра он хотел написать настоящую пьесу, которая могла бы стать в один ряд с «Мандатом» и «Самоубийцей», но не успел…
