Дмитрий Михайлович Балашов о своем творчестве

Писать я начал к сорока годам своей жизни. До этого было все: ленинградское детство, жизнь в блокадном городе, краткосрочная эвакуация, снова родной город, театроведческое в нем образование, культпросветпреподавание в вологодском и новгородском краях. Потом — аспирантура в Пушкинском доме, занятия фольклористикой. Вот тогда я и набрался решимости снова сменить профессию. Не по расчету, а по внутренней потребности.

Пишется и писаться будет все, как бы для себя, но потому, что об этом влечет сегодня говорить со своими современниками. А для этого писателю надо иметь многое. То, что хоть и пишется со строчной буквы, но воспринимать любой из нас должен с прописной буквы — Характер, Трудолюбие, Совесть, Талант, Патриотизм. К счастью, хотя, впрочем, для иных возможно, и, к сожалению, такие человеческие качества не появляются по заказу, не гарантируются дипломом и должностью. Они воспитываются всем образом его жизни, в первую очередь — в труде.

Перед написанием романа непременно провожу научные исследования. Как фольклорист я бывал на русском Севере и мог сравнивать язык поморов (живой разговорный язык людей старшего поколения) с языком берестяных грамот, знаю этнографию. По ряду косвенных свидетельств, житийной литературе, по этнографическим данным, сопоставимым с данными раскопок и старинных текстов церковных обличений можно установить наличие тех или иных языческих обрядов. Как специалист я знаю, хотя бы приблизительно, какие жанры мелоса существовали и в какую эпоху: поэтому я не буду заставлять, скажем, наших предков XI века петь частушки. Не будут они и вырезать на воротах петухов, которых, кстати, вообще не было в русском орнаменте.

Разумеется, восстановление языка — задача особенная. Впрочем, секретов тут у меня нет. Ну, например, сопоставление языка поморов и языка, на котором были написаны берестяные грамоты, позволяют филологу с достаточной степенью достоверности возродить язык новгородцев ХШ-ХУ веков. Гораздо труднее с говорами центральной России, особенно с полным воспроизведением деревенской речи, и поэтому читатель упрекает меня порой в излишне условном языке. Язык, которым я пишу, конечно, условен. Я употребляю какие-то устаревшие, редко встречающиеся ныне слова, обороты, вводя их в авторскую речь. Могу прибавить, что я тут исхожу из следующего рассуждения: деление на простонародную и литературную речь-это результат образования XVIII, а главным образом XIX века, с его разработанными грамматическими нормами литературного языка. Древняя же речь, устная и письменная, такого деления не знала. Все говорили одинаково — бояре и крестьяне, князья и купцы. Однако в языке культурной части общества были зачастую церковнославянизмы и грецизмы.

Поскольку темой моей кандидатской диссертации и последующих работ была древнерусская баллада (и частично эпос), я позволил себе показать исполнение тех или иных баллад (калики перехожие, татарский полон), отнеся их опять же к тому времени, когда данные сюжеты должны или могли бытовать. Таким образом, современный писатель-историк должен, на мой взгляд, знать все материалы археологических, фольклорных и этнографических экспедиций, знать также, что читали люди прошлой поры, каков был объем научных знаний. А не ведая этого, не познакомившись с богословием, житийной христианской литературой, с трудами тогдашних философов, нельзя показать внутренний мир культурного человека прошедших веков — такова моя точка зрения.

Читателем я не обижен. Думаю, дело тут не во мне. Я не такого уж высокого мнения о своих талантах. Возрос интерес самого широкого читателя к исторической литературе вообще и к произведениям, рассказывающим об отечественной истории. Ибо исторические романы для большого числа читающих их в значительной степени заменяют учебники по истории. И мы все, пишущие исторические романы, сейчас выполняем задачу Карамзина, скажем так. Свою задачу писателя я вижу в возвращении народу русскому забытых страниц его истории.