24 мая…

В разных концах мира, в Вешенской, Боковской, хуторе Пухляковском, в Москве и Париже, Стокгольме и Осло, в Принстоне (штат Нью-Джерси) вспомнят этот весенний день именем Шолохова.

Вспомним и мы - светлым именем матери русского гения, Анастасии Даниловны Шолоховой, в девичестве Черниковой : "Азъ есмь лоза, вы же роджiе" (Евангелие от Иоанна).

Никогда не был я расчетливым краеведом, не искал на карте Всевеликого Войска Донского легендарный хутор Татарский. Но исподволь, по мере сил, гостя в Вешенской у казаков и ка­зачек, разгадывал одну из сокровеннейших тайн романа. Разга­дал ли?.. Сумел ли понять это одно из самых загадочных произведений мировой литературы?.. Все больше ловлю себя на мысли, что начинаю напоминать того старика-казака на Верхнем Дону, что читал только две книжки: Евангелие и "Тихий Дон". Читаю и перечитываю - полной грудью... Так вот, я думал-га­дал - как рядовой читатель, вроде того казака-старика, и как специалист по поэтике: отчего ж это в эпицентре "Тихого Дона" поместил Шолохов именно хутор Татарский, если не ошибаюсь, единственное вымышленное в романе название, кроме, конечно, Татарского кургана? Что за блажь? Что за хитрая прихоть? Да еще и населил свою казачью йокнапатофу бранным народцем: братья Шамили, Аксинья (ак су - белая вода) Мелеховы-турки. Может, хитроватый Шолохов хотел прослыть щирым интернационалистом?..

Кажется, нет во всей литературе XX столетия более рус­ского богатыря, чем Григорий Мелехов. А вот бабку для него Шолохов выписал зачем-то из самой Туретчины: "...И повелись в хуторе горбоносые, диковато-красивые казаки Мелеховы, а по-уличному - турки". Ответ гениально прост. Для своего романа Шолохов строи­тельный материал не выдумывал в зашторенном кабинете, а брал живьем, из живой жизни, с улицы. Не только у Григория Мелехова, но и у мелеховского трагически погибшего от рук ГПУ прототипа бабка была турчанка.

Дотошный земляк мой, кубанец Константин Иванович Прийма, прочно, на всю жизнь осевший на Дону, крепко надоедал писателю своими прокурорскими расспросами. И молодец! Благодаря его настырности у нас теперь под рукой бесценный материал для осмысления. Впрочем, надоедал он не только Шо­лохову, но и его персонажам...

- Что вы скажете о главном герое "Тихого Дона" - Меле­хове? - допытывался он у Павла Назарьевича Кудинова, Орде­на Станислава с мечами, Георгиевского кавалера четырех степе­ней, руководителя Вешенского восстания. Кудинов по-простецки (хоть дослужился до полковника) ответил:

- Среди моих командиров дивизий Григория Мелехова не было. Это вымышленное лицо. Возглавлял первую (в романе мелеховскую) дивизию хорунжий, Георгиевский кавалер из хутора Базки Харлампий Васильевич Ермаков. В романе он у Григория Мелехова командует полком. Ермаков был храбрый командир, забурунный казак. Многие его приметы, поступки и выходки Шоло­хов передал Григорию Мелехову.

- Что вы имеете в виду?

- Да то, что бабка Харлампия - турчанка, - ответил Кудинов.

Двинемся дальше по петлистым улицам и переулочкам хутора Татарского. С великим изумлением под мелеховским плетнем в окружении татарцев встретим мы и самого Михаила Александровича, затянув шегося крепчайшей капральской сигаретой и с дымком выдохнув­шего ответ на заветный вопрос о диковинных предках Григория Мелехова:

-Все бралось из жизни. У нас многие казаки имели жен иноплеменных. В станице Каргинской один казак привел себе в жены калмычку. И хорошо жили. У Ермакова Харлампия бабка была турчанка. А мою родню по материнской линии в хуторе на­зывали "татарчуки". Знать, было в роду что-то от татар!..

Так вот он откуда - хутор Татарский на карте "Тихого Дона"! Из самых глубин души! Из глубин родословной... Вообще же к вопросам крови Шолохов, как и подобает настоящему русаку, относился умудренно-спокойно, с достаточной долей юмора. Так, на встрече со шведскими студентами он назвал себя "всешним" - и русским, и украинцем и пожалел только о том, что еще и не швед:

- Видите ли, если говорить вообще об этом, то я вам дол­жен рассказать такой эпизодик. У одного моего товарища родил­ся сынишка, подрос уже, стал разговаривать. Когда у него слросили: «Ты чей - папин или мамин? - как обычно спрашивают у ребенка. - Или нянин?» Он ответил: «Я всешний» (то есть принадлежу всем). Это детское такое - «всешний». Таким образом, и я в какой-то мере всешний, потому что мать украинка. И даже один украинский поэт в мой адрес написал: "Коли у тебе мати украiнка - ти Украiни рiдний сын". Так что я и украинец, и русский, даже казак, только не швед, к сожалению. Смех смехом, но кто ж его мать - украинка или татарка, вывезенная с Украины?

«Кто же была Анастасия Даниловна: русская, украинка или татарка? - спрашивает донской краевед, бывший полковник-артил лерист Георгий Яковлевич Сивоволов и отвечает - Пытаясь разоб­раться с этим весьма трудным вопросом, я беседовал со старо-жилами, помнившими многих жителей Ясеновки, расспрашивал о жизни семьи Черниковых до и после революции. Знакомая нам Прасковья Ивановна Соколова выросла в Ясеновке, была ровесницей Анастасии Даниловны. Она хорошо помнила семью Чернико­вых: мать Наталью, братьев Гаврилу и Герасима (красивые были ребята!). Настя, говорила она мне, была черной, как и мать. У нее было много кавалеров. По отцу Черниковы происходили из русских, по матери - из татар. Между собой всех Черниковых ясеновцы называли по-уличному -"татары"».

Казачий хутор Татарский - это памятник матери.

Всем обидам назло воспел Михаил Шолохов в "Тихом Доне" грешную лю­бовь своей матери, пригашивая и свои, всю жизнь сочившиеся, раны.

Выданная замуж за урядника Кузнецова (после греха с ясе-новским помещичьим сыном Дмитрием), она вскоре сбежала к по­любившему ее приказчику Александру Шолохову; от него и наро­дился на Свет Божий сынок Миша. Лет до восьми мальчонка ходил под чужой фамилией урядника Кузнецова и считался в хуторе "нахаленком". Господь Бог жестоко покарал Настю за своеволь­ную ее любовь. Умерла дочь от первого тайного воз­любленного Дмитрия, а спустя несколько лет после рождения незаконно-законного сына стали отекать ноги, и без посторон­ней помощи она уже не могла ходить. Муж по совету кружилинских купцов повез ее на Кубань, в Горячий Ключ, где лечение на водах вернуло ее к жизни. Это время она вспо­минала как светло-голубое небо над головой, как краешек за перышко ухваченной мечты.

Вот из каких глубин выплеснулся на свет божий материн хутор - Та­тарский, с чего и начинается "Тихий Дон" : «Мелеховский двор - на самом краю хутора. Воротца со скотиньего база ведут на север к Дону. Крутой восьмисаженный спуск меж замшелых в про­зелени меловых глыб, и вот берег: перламутровая россыпь раку­шек, сырая изломистая кайма нацелованной волнами гальки и дальше - перекипающее под ветром вороненой рябью стремя Дона». Двадцатилетним юношей в 1925 году Михаил Шолохов попал в это бурное стремя, и оно не перекипает в любую погоду.