Казалось бы, о Пушкине мы знаем всё: жизни и творчеству великого поэта посвящены сотни книг, тысячи статей. Но по-прежнему продолжают появляться новые исследования. Литературоведы, историки, публицисты, снова и снова погружаясь в мир поэта, ищут «к нему свой отдельный путь», пытаясь постичь тайны Пушкина как явления «чрезвычайного» (Н. Гоголь), «вулканического» (М. Горький), «невиданного и неслыханного», «пророческого» (Ф. Достоевский) в русской литературе. Кстати, именно Федор Михайлович первым подметил в поэте способность к всемирной отзывчивости, свойство перевоплощаться в чужую национальность. Но, согласитесь, чаще всплывает в нашей памяти образ поэта — певца Кавказа, очарованного долинами Грузии, южными ночами и садами Крыма, и реже — образ Пушкина-«мусульманина», который ярко проявился в его знаменитых «Подражаниях Корану». Это произведение, написанное в духе магометанской Священной книги, многие специалисты относят к литературному шедевру, называют самым совершенным поэтическим циклом А. С. Пушкина, в котором звучит тема пророческой миссии поэта.

В отделе редких книг Государственной библиотеки им. Алишера Навои бережно хранится объемистый том в кожаном переплете шоколадного отлива с золоченым тиснением на титульном листе: «Книга Аль-Коран аравлянина Магомета». Так называлась Священная книга, изданная в 1790 году в Санкт-Петербурге в русском переводе, сделанном М. Веревкиным с французского. С душевным трепетом беру из рук хранителя отдела эту книгу. С подобного экземпляра — так и хочется думать, именно с этого — А. С. Пушкин делал свои знаменитые «Подражания Корану». И мне представилась счастливая возможность обратиться к первоисточнику, вдохновившему поэта на создание знаменитого девятистишия. Но сначала — о том, что стоит за припиской поэта к его заголовку: «Посвящено П. А .Осиповой».

В августе 1824 года четырехлетняя южная ссылка Пушкина была заменена ему на северную, с проживанием под жандармским надзором в Михайловском — родовом имении матери в Псковской губернии. Там он был встречен как нельзя лучше. Но скоро все переменилось. Пушкин никогда не был близок с отцом. И теперь, с водворением его в Михайловском, отношения между ними испортились окончательно. Сын уличил родителя в слежке за ним в угоду приставу, а отец прилюдно обвинил сына в преподании младшему брату Льву и старшей сестре Ольге безбожия (Пушкин, видимо, втайне читал им написанную на юге и ходившую в списках поэму «Гавриилиада» — пародию на церковные темы).

О «тягчайшем грехе» поэта узнают в Санкт-Петербурге. Измученному опалой, Пушкину уже начинают грезиться Сибирь и лишение чести. Надо хоть на время куда-то укрыться. «Я поклонился (родителям), — напишет Александр В. Жуковскому, — сел верхом и уехал». Князю П. Вяземскому он чуть позже объяснит в письме: «Принужден был бежать из Мекки в Медину». Мекка здесь — Михайловское, Медина — Тригорское, в двух верстах от него.

В то время, когда родной дом, пусть ненадолго, станет немил, в Тригорском поэт окажется в кругу большой, необычайно дружной семьи Вульф-Осиповых. Для всех он здесь — бог, «солнышко в окне». Все от него без ума: старшие дочери (они, как и их двоюродная сестра Анна Керн, станут музами его сердца), восторженный старший сын Алексей Вульф, студент из Дерпта, готовый с поэтом хоть на край света и глава семьи. Для Пушкина важнее всего отношение к нему хозяйки имения Прасковьи Александровны, женщины утонченного образования и литературного вкуса, которая еще семь лет назад, во время первого приезда Пушкина в Михайловское, когда он тоже был гостем в Тригорском, увидела в юном соседе поэтическое будущее России и с тех пор стала его ангелом-хранителем.

Прасковья Александровна к тому времени овдовела вторым браком и осталась одна с семерыми детьми и падчерицей. Она целиком ушла в заботы о семье и хозяйстве, но как только встретила Пушкина и узнала о его беде, отложила в сторону все и пустилась хлопотать за него: наездами в Михайловское — мирить с родителями, письмами в Петербург — умолять влиятельных лиц заступиться за поэта. А его самого, как могла, ограждала от излишнего внимания детей, уединяя в роскошной библиотеке с наставлением успокоиться, отмахнуться от сует и обратиться к вечным истинам жизни и смерти, добра и зла, любви и веры.

Скорее всего, именно по ее совету Пушкин и остановил свой выбор на объемистом томе в кожаном переплете шоколадного отлива.

…Примерно неделю спустя после начала работы в Тригорской библиотеке в переписке Пушкина появится новое обращение к излюбленным образам Востока. В письме брату Льву в Санкт-Петербург после вопроса: «Что «Онегин»?» (в столице готовилось издание первой главы романа) — после просьб прислать ему книги (в том числе «Жизнь Емельки Пугачева», «Путешествие по Тавриде»), а также «серные спички, карты, горчицы и сыра» поэт деловито сообщит: «Я тружусь во славу Корана и написал еще кое-что». Еще через две недели (теперь уже в письме П. Вяземскому) по случаю окончания работы: «Мой Коран пошел по рукам...». Эти выражения носят шутливый характер. Но в них — типично пушкинская влюбленность в предмет своего поэтического исследования.

Перелагая на язык русского стиха Священную книгу ислама — и не отдельные ее главы (суры) и эпизоды, как делалось до этого, скажем, в европейских подражаниях, а всю целиком — Пушкин погрузился в мир ее образов, жил и мыслил ими.

Естественно, на первом плане «Подражаний» — мотивы очень многих аятов (стихов) Корана о Творце всего сущего:

Зажег ты солнце во Вселенной,
Да светит небу и земле,
Творцу молитесь; он могучий;
Он правит ветром, в знойный день
На небо насылает тучи,
Дает земле древесну тень.
О высшем благоволении Творца:
Он милосерд: он Магомету
Открыл сияющий Коран,
С небесной книги список дан.
Тебе, пророк, не для строптивых;
Спокойно возвещай Коран,
Не понуждая нечестивых!
О дарованных пророку достоинствах проповедника истины:
В паренье дум благочестивых,
Не любит он велеречивых
И слов нескромных и пустых.

В подобные поэтические кристаллы «Подражаний» спрессованы Пушкиным стихи Корана, взятые из различных глав, о таких понятиях, как честь («Мужайся ж, презирай обман, стезею правды бодро следуй»), готовность отдать жизнь за веру («Блаженны падшие в сраженье: теперь они вошли в эдем»), подлинное милосердие и бескорыстная отзывчивость к чужой беде («Торгуя совестью пред бледной нищетою, не сыпь своих даров расчетливой рукою») и т.п. Но заблуждение — полагать, что девятистишие воспроизводит по проповедям, притчам и заклинаниям содержание Священной книги, а тем более «уклад жизни и философию арабского Востока». Обращение к первоисточнику — изданию Корана 1790 года в переводе М. Веревкина, которым пользовался Пушкин, — убедительно подтверждает этот вывод. Из суры (главы) «Пророк» Пушкин выписывает в свою тетрадь аят, который так выглядит в переводе с французского: «Он (Всевышний) создал горы, удерживая землю от движения, проложил пути.., покрыл их небом, поддерживая оное, да не падет на них» (стр.59). И делает энергичную приписку: «Плохая физика; но зато какая смелая поэзия!». Картины мироздания в Коране действительно нередко условны с точки зрения естествознания. Но они всегда возвышенны и поэтичны. Под стать им и приведенный выше аят превращается в «Подражаниях» в нечто неповторимое, крылатое, одним словом, истинно пушкинское:

Земля недвижна; неба своды,
Творец, поддержаны тобой,
Да не падут на сушь и воды
И не подавят нас собой!

Вот на чем останавливался взор поэта — на строках, озаренных поэзией! Пусть даже они не самые значимые в содержании главы или стиха, но всегда изящные, образные или символичные.

Наряду с многими повторами фраз-назиданий в Коране часты и другие случаи, когда мысль окутывается тайной намека, полуслова. Пушкин всякий раз удивительно проницателен и тут. В суре «Слепой» в момент проповеди пророка к нему приближается незрячий. «Пророк нахмурился в челе, — говорится в аяте, — устранился от приближающегося к нему слепого. Беги далеких закона Божия». И все! Фраза на этом обрывается… Для мусульманина, впрочем, и так все ясно: никто и ничто не может прервать проповеди веры. И только неуверовавший может недоумевать, что пророк в такую минуту «устранился» даже от внушающего сочувствие страдальца. Каждый может и должен выждать конца молитвы. Пушкин сохраняет всю прелесть словесного обрамления аята, добавляя только то, на чем фраза обрывается:

Смутясь, нахмурился пророк,
Слепца послышав приближенье,
Бежит, да не дерзнет порок
Ему являть недоуменье.

Мысль, заложенная между строк, становится понятной для всех, и вы уже успеваете забыть, что две последние строки не из Корана — настолько они в его стиле! В тех случаях, когда поэтика аята ярче высвечивает его смысл и способна высечь искру даже в сердце неверного, поэт стремится стать по возможности ближе к оригиналу, а то и воспроизвести его слово в слово. В той же суре «Слепой» — о судном дне: «Егда ангел вострубит во второй раз, человек побежит от брата, матери, жены и чад своих, о себе токмо едином себя мысля... За это обезображены будут..." У Пушкина:

Но дважды ангел вострубит,
На землю гром небесный грянет,
И брат от брата побежит,
И сын от матери отпрянет.
И все пред Бога притекут,
Обезображенные страхом.

Коран, как известно, начинается с суры N1 — «Фатихи», состоящей всего из семи фраз, но являющейся главной молитвой ислама. Пушкин обходит ее: не дело иноверца дотрагиваться до святыни. Зато азартно выписывает сгустки эмоций из завершающих кратких мекканских сур, начинающихся со слова «клянусь»:

«Клянусь четою и нечетою, нощи наступлением» («Заря»)
«Клянусь конями, егда паки возвращаются на войну» («Кони»)
«Клянусь лучезарностью солнечного восхода» («Солнце восходящее»)
«Клянусь часом молитвы вечерней» («Молитва вечерняя»).

Из этих строк вытачивается пушкинский бриллиант, которым и начинаются «Подражания»:

Клянусь четой и нечетой,
Клянусь мечом и правой битвой,
Клянуся утренней звездой,
Клянусь вечернею молитвой.

Кто-то заметил, что поэтической обработке Пушкина подверглись в «Подражаниях» от 33 до 37 из 114 сур Корана. Такой вывод следует из подсчета взятых из него и использованных поэтом отдельных слов, речевых оборотов и целых аятов. Но арифметический подход здесь не только не правомерен, но даже неуместен. Пушкин не замахивался на неподъемное — на переложение всего содержания Корана. Он подражал ему в традициях жанра как литературному образцу и только как таковому. И именно в этом его качестве «\Подражания» смогли отразить то новое в творчестве и душевном настрое, которое все больше захватывало поэта в те дни. Напомним: приехав в Михайловское, Пушкин дописал начатую на юге поэму «Цыганы». Вместе с ее героями на второй план ушли и мотивы романтики. На первый выступили мысли о создании произведений на темы реальной жизни и истории, об обретении такого поэтического голоса, с которым нельзя было бы не считаться даже сильным мира сего.

Тут-то и разгадка, почему, уединившись в библиотеке Тригорского, Пушкин принялся за поэтическое переложение Священной книги ислама. В те дни раздумий о своем месте в жизни поэту явилось осознание его пророческого предназначения в обществе. И в Коране — за что он и назовет его «сияющим» и «сладостным» (к месту будет замечено, как замутняется Коран сегодня сектами единоверцев и политическими расчетами экстремизма!) — Пушкин нашел ярчайший пример того, до каких высот может быть поднят поэтический язык. Каким он должен быть, чтобы, как скажет поэт в своих «Подражаниях», обладать «могучей властью над умами», как возвестит потом, в стихотворении-манифесте «Пророк», «восстать» (в значении возвыситься, подняться во весь рост!), все видеть, всему уметь внимать «и, обходя моря и земли, глаголом жечь сердца людей».

Обращение к первоисточнику и публикациям того, еще допушкинского, времени позволяет приоткрыть еще одну тайну, пройти мимо которой — значит не постичь всей силы и прелести пушкинского шедевра. Что же произошло, что в одно мгновение переломило предвзятое отношение поэта-иноверца к Корану (а что оно действительно было таким, мы убедимся несколькими строками ниже), что заставило его проштудировать всю книгу от и до? И кому еще, кроме Прасковьи Александровны Осиповой, мы обязаны рождением «Подражаний»? У Пушкина были непростые отношения с церковью и ее служителями, но он оставался глубоко верующим — одно другому не мешало. Поэтому, когда он открывал священную книгу другого верования, ему положено было перекреститься. Что он и сделал, и вот как. В одной из первых сур — «Награды и одарения» (в современном научном переводе на русский язык с арабского, изданном в Москве в 1995 году, эта глава называется «Скот», такую кличку, согласно комментарию, носили до хиджры мекканские многобожники, идейные противники Мухаммеда) — внимание Пушкина привлек типичный для полемических приемов Корана аят, напрямую цитирующий суждения противников веры и тут же их ниспровергающий. В переводе Веревкина аят выглядел так: «Нечестивые вещают: Аль-Коран есть вместилище лжей и басен древних...» Поэт ухватывается за эту фразу, слегка смягчает ее в своем изложении, но вместо того, чтобы продолжить цитату, где дается опровержение, торопливо заключает от себя: «Мнение сих «нечестивых», конечно, справедливо...» Вот так — подписался под «нечестивыми». А уже через неделю: «Я тружусь во славу Корана...» Следом: «Мой Коран пошел по рукам...» И дальше все в таком духе.

Что произошло?

Перевод, вдохновивший Пушкина на «Подражания», был сделан, как помним, с французского языка. Издание вышло в 1770 году в Лейпциге. В переложении с арабского на французский, сделанном Андрэ Мелезером, уже не было никаких следов сознательного извращения текста Корана, что практиковалось в Европе со времен крестовых походов. Перевод с оригинала, как сказано на титульном листе и русского издания, «весьма силен в оном по свидетельству турецких законоведов».

Но тексту Священной книги было предпослано обширное вступление профессора Сорбонны Придо, выдержанное в воинственном духе неприятия Корана. Оно так и называлось: «Опровержение Аль-Корана». Такие «опровержения» являлись обязательными по предписанию Католической курии еще с ХVI века.

В библиотеке лицея, где Пушкин единственный раз в своей жизни проходил учебный курс истории религий, были, несомненно, оба варианта Корана: и французский Мелезера, и русский Веревкина. Но русский он мог , в лучшем случае, только подержать в руках. Пользовался же французским, потому что в лицее Пушкин читал еще преимущественно по-французски (кроме, разумеется, русских книг). И позже к мудреным книгам поэт будет обращаться на французском. Так, уже из Михайловского, после завершения «Подражаний» попросит в письме к брату: «Отправь с Михайлом (слугою)... Библию! Библию! И французскую непременно». Вернемся, однако, к его лицейской поре. Коран там «проходили», основываясь на предисловии Придо к нему. Поэтому у Пушкина и сложилось отрицательное отношение к книге, прочное, как все усвоенное в молодые годы.

Каково же было его удивление, даже, может быть, потрясение уже в зрелом возрасте, пробежав глазами первые главы Корана на русском языке, он изменил привычке последних лет не читать наставлений к книгам, вернулся к предисловию и обнаружил, что переводчик Веревкин не только проигнорировал м-сье Придо, предпослав переводу свою вступительную статью, но дал профессору из Сорбонны бой, и какой!

«Ученый муж Придо, — читал Пушкин и вначале, наверное, не верил глазам, — основывается большей частью на христианских (имеется в виду: католических) сочинителях, которые не заслуживают уважения, ибо все повествованное ими сорастворено с баснословиями грубыми».

«Христианские сочинители»? «Все повествованное ими...»? «Баснословие грубое»? Ничего себе! О самом Коране у Веревкина оценки совершенно другие. «Все в Нем, кроме Неприятия (имеется в виду известное несогласие Корана с христианскими заповедями о Боге-отце, Троице и т.п., в чем Пушкин как православный не мог не согласиться с автором. — Прим. авт.), наполнено установлениями законов, самых нужнейших для общежития человеческого, советов и увещеваний вести жизнь добродетельную, богоугодную, а между правилами сиими положены преизящные нравоучения, достойные читанными быти и от христиан...»

«Даже и от христиан»? Ай да Веревкин! Ай да молодец! А как говорит он о языке книги! «Слог Аль-Корана везде прекрасен и текущ, высок и велелепен, хотя и сочинен прозой... В нем чудные происходят действия искусства от выбора слов и оных расположения, ибо оным, подобно Музыке, как бы очаровывается слух».

Это и было как раз то, что очаровало Пушкина и подвигло его на немыслимо сложное предприятие: переложить Коран на поэтический язык — как литературный образец, как памятник словесности и мудрости; и на одном дыхании выдать подражание ему, исполненное ассоциаций с собственными переживаниями и предощущениями наступления новой поры в его творчестве.

Вовсе не случайно была избрана форма девятистишия. Этим числом поэт как бы подчеркнул, что, любуясь поэзией и нравоучениями иной веры, он остается преданным своей, ее Новому Завету, что у Запада и Востока единый Бог, и они едины перед ним. Ведь девять стихов — главное в Каноне, прославляющем христианскую церковь.

Нет ничего удивительного, что стихи и пьесы Веревкина, его перевод «Записок герцога Сюллы», гугенота и финансиста конца ХVI — начала ХVII веков оказались преданы забвению: даже для допушкинской поры слог их был слишком древним. Но сам он забыт несправедливо, и сейчас самое время напомнить о нем.

Так кто же он, Веревкин?

Михаил Иванович происходил из старинного дворянского рода. Предки Веревкиных и Пушкиных были в родстве. Рос сиротой, служил юнгой на корабле. Необычайные способности к европейским и тюркским языкам привели его в 1755 году в Московский университет, по окончании которого он был направлен в Казань директором гимназии.

В этом городе Михаил близко сошелся со служителями медресе, изучал обычаи татар. За парты его гимназии рядом с православными сели юноши-иноверцы. Кто-то насторожился. Молодому директору пришили надуманное «дело» и услали в его чахленькое именьице под Клином, где между занятиями земледельца и сочинением стихов он и начал переводить Коран. Пушкин, наверное, хохотал и азартно потирал руки по поводу сходства их биографий: оба оказались под домашним арестом пусть в разные века, но почти в одном возрасте. Даже названия имений, куда они были сосланы, были одного корня: у Веревкина — Михалево, у Пушкина — Михайловское.

Счастливая встреча с императрицей Екатериной II круто изменила судьбу Веревкина. Он был призван в столицу, избран академиком, стал советником двора. При его участии началась либерализация российской конфессиональной практики. Для мусульман Поволжья и недавно присоединенного Крыма была впущена серия книг-выдержек из Корана на арабском и, следом, татарском языках. Тогда же ускорилось издание Корана на русском языке. Для спешного завершения когда-то начатого перевода (теперь уже с новейшего лейпцигского издания 1770 года на французском языке) Михаил Иванович на время снова отправился в свое имение, но уже не по принуждению, как когда-то, а по монаршему совету. И сие всеблагое, почти монашеское уединение российского академика и сановника будет специально означено на титульном листе «Книги Аль-Корана»: «По российски же оная переложена Московского наместничества, Клинского уезда, в сельце Михалево, 1790 г.».

В предисловии Веревкин высказал очень важное для той поры заключение: «Дабы быти в силах опознавать стихи Аль-Корана, когда, по какому случаю и на какой конец откровенны были Магомету Богом, — писал он, — потребны совершенные сведения о преданиях, об обстоятельствах Времени и состоянии дел в Аравии в те времена».

Этот и другие выводы переводчика-академика, сделанные в духе господствующих в исламе суннитских представлений о боготворческой природе Корана, впервые дали ключ к правильному восприятию этой книги в российском сознании и заложили традиции самых благожелательных отношений и взаимопонимания между мусульманской и православной конфессиями на территории Российской империи.

В дальнейшем высказанная Веревкиным потребность в «совершенных сведениях» об Аравии эпохи раннего ислама и его острая критика некоторых западных толкований Корана имели важные практические последствия. Они побудили к отказу в переводах от языков-посредников, обращению к оригиналу, что немало содействовало развитию арабистики и российского востоковедения в целом, росту интереса к духовным ценностям Востока.

Пушкин по-своему высветил этот путь — с высокого утеса поэтических «Подражаний Корану».

…Из «Медины» в «Мекку» Пушкин окончательно вернется только месяц спустя. Обстановка в доме к тому времени начнет улаживаться. Родители уедут на зимние квартиры. Пушкин останется в Михайловском зимовать с няней Ариной Родионовной. По вечерам будет слушать ее сказки и писать, писать…

После Тригорского, где, как Пушкин скажет потом в черновиках к «Онегину», он «…свой след оставил, и ветру в дар на темну ель повесил звонкую свирель» своего нового предназначения как поэта, главными темами его творчества действительно станут темы времени и судеб, добра и зла, надежд и потрясений.

В Михайловском было создано более ста стихотворений и каких! Помимо «Подражаний Корану», это и «Храни меня, мой талисман», «Андрей Шенье», «Зимний вечер»; это и «Я помню чудное мгновенье», «19 октября» («Роняет лес багряный свой убор...»), «Пророк», четыре сельские главы и начало седьмой «Евгения Онегина»; это и величавый «Борис Годунов», начало «Арапа Петра Великого», наброски к «Пугачеву» и, наконец, поэма-пародия «Граф Нулин», которой между сугробами российской цензуры поэт расчистил дорожку для скорого появления в литературе великой сатиры Гоголя, — это неполный перечень того, что за время северной ссылки выйдет из-под пера поэта.

…Пушкин как в воду глядел, когда в шутку назвал свое Михайловское «Меккой». Оно и впрямь уже давным-давно стало ею — литературной, мировой. Поклониться памяти поэта в день его рождения в Михайловское идут паломники — любители его поэзии со всей России. Со всей Земли...