Тынянов был с детства книжником, самым жадным глотателем книг из всех, каких я когда-либо видел. Где бы он ни поселялся… его жильё через день, через два само собою обрастало русскими, французскими, немецкими, итальянскими книгами, они загромождали собою всю мебель, и их количество неудержимо росло.

В первые годы моего с ним знакомства, когда он был еще так моложав, что все принимали его за студента, зайдет, бывало, ко мне на минуту… и засидится до самого вечера, толкуя о

Державине, о Якове Гроте, о Николае Филиппыче Павлове…, о Диккенсе, о Мицкевиче или о какой-нибудь мелкой литературной букашке, которой, кажется, ни в какой микроскоп не увидишь.

Кажется, мало кто знал, что вдобавок к другим дарованиям у него был огромный талант имитатора… и на этом поприще у него был единственный соперник — Ираклий Андроников. Как и Андроников, он не просто копировал внешние особенности того или иного лица, но полностью перевоплощался в него, так что когда он изображал, например, Пастернака, мне казалось, что даже пальцы, даже ресницы, даже уши становились у него пастернаковскими…

…Но была в характере Тынянова одна непостижимая странность, которая глубоко огорчала меня. Этот природный, матерый художник, мастер живописи, портретист по призванию, … не ценил своего дарования и даже как бы стыдился его.

По какой-то непонятной причине Тынянов-ученый не любил Тынянова-художника, держал его в черном теле… и давал ему волю лишь в веселой компании, по праздникам, когда хотел отдохнуть от серьезных занятий…

…Однажды эти две ипостаси Тынянова-ученого и художника - явились передо мною с особой наглядностью.

На Невском 28 существовал в 1924 году очень неуютный и замызганный клуб при ленинградском Госиздате, клуб для служащих, и там Юрию Николаевичу случилось прочесть лекцию об «архаисте» Кюхельбекере. Лекция была посвящена исключительно стилю писателя, причем стиль рассматривался как некая самоцельная сущность, и так как слушатели были равнодушны к проблемам, которые ставил перед ними докладчик, и вообще утомлены целодневной работой, они приняли лекцию сумрачно. Но когда мы шли обратно по Невскому и потом по Литейному, Юрий Николаевич так художественно, с таким обилием живописных подробностей рассказал мне трагическую жизнь поэта, так образно представил его отношения к Пушкину, к Рылееву, к Грибоедову, к Пущину, что я довольно наивно и, пожалуй, бестактно воскликнул:

— Почему же вы не рассказали о Кюхле всего этого там, перед аудиторией, в клубе? Ведь это взволновало бы всех. А мне здесь, на улице, вот сейчас, по дороге, рассказали бы то, что говорили им там.

Он насупился. Ему было неприятно при мысли, что Тынянов-художник может нанести хоть малейший ущерб Тынянову-ученому, автору теоретических книг и статей.

Последняя книга Тынянова «Пушкин» вызывает во мне трагические воспоминания. Начал он эту книгу с большим аппетитом, очень бодро и радостно, и когда я, бывало, при встрече спрашивал:

— Ну, сколько лет теперь вашему Александру Сергеевичу? - он отвечал с озорною улыбкой:

— Вот честное слово: написал о нем двести страниц, а ему все еще семь.

Потом, при новой встрече:

— Ему уже стало четырнадцать.

— Роман был весь у него в голове — капитальнейшая, многотомная книга о Пушкине, — но вдруг что-то застопорилось, и впервые услышал от Юрия Николаевича такое странное в его устах слово «не пишется»; он стал просиживать над иными страницами по две, по три недели и браковал их, и вновь переписывал, и вновь браковал. А потом обнаружилось, что во всем виновата болезнь, и хотя он нечеловеческим усилием воли все еще пытался писать, но эти попытки оказались бесплодными, и когда он наконец окончательно оторвался от своей недописанной книги, это для него значило: смерть.