8 января 1913 г. (26.12.1912) родился Ярослав Васильевич Смеляков, поэт. Смеляков принадлежал к тем, кто, по его позднейшим словам, «с упоением дышали комсомольской атмосферой начала пятилеток». С этим он связывал и свое рождение как поэта.

Родился в г. Луцк Волынской губернии, в семье железнодорожного рабочего, раннее детство провел в деревне. Окончил московскую полиграфическую фабрично-заводскую школу.

Станислав Рассадин

Заложник собственной искренности

«Если я заболею, к врачам обращаться не стану…» Таковы самые известные смеляковские строки — как водится, благодаря мелодии, сочиненной, кажется, Юрием Визбором. Это 40-е годы. Вот 60-е:

«Я на всю честную Русь
заявил, смелея,
что к врачам не обращусь,
если заболею.
Значит, сдуру я наврал
или это снится,
что и я сюда попал,
в тесную больницу?»…

Метафора за метафорой того, давнего стихотворения отвергаются и опровергаются:

«Медицинская вода
и журнал „Здоровье“.
И ночник, а не звезда
в самом изголовье».

Первое стихотворение принадлежит человеку, у которого позади ранняя слава, арест, война, плен, новый адрес (впереди же еще один), но пока есть душевная сила самое смерть воспринять как слияние с миром, с природой:

«Не больничным от вас
ухожу коридором,
а Млечным Путем».

В стихотворении позднем — до ужаса реальный человек наедине не с миром, а с собою самим, в смятении и тоске:

«Бормочу в ночном бреду
фельдшерице Вале:
„Я отсюдова уйду,
зря меня поймали.
Укради мне — что за труд?! —
ржавый ключ острожный“.
Ежели поэты врут,
больше жить не можно».

Смеляков был не из врущих. То есть я далеко не уверен, будто он искренне поносил, вкупе со многими, «власовца» Солженицына (как-никак не только большого писателя, но — зека, вдобавок сказавшего правду о лагере, которого Смелякову пришлось хлебнуть не единожды, и собственные стихи о котором он глухо держал в столе — их опубликовали лишь посмертно). Но драма его пронзительного лирического дара была рождена не только страшной судьбой.

Евгений Евтушенко тонко заметил, что в нежно любимом им Смелякове соединялись «советскость» и «антисоветскость», державность царя Петра и слабость, трепетность царевича Алексея,- понятно, имелось в виду сильнейшее стихотворение «Петр и Алексей», где выяснялось, чья правда выше. Приговор не был заранее, по-советски предрешен, сам смеляковский Петр мучился сомнениями, решая судьбу сына: «Это все-таки…» Все-таки!

«…В нем до муки
через чресла моей жены
и усмешка моя, и руки
неумело повторены».

Тут и само это «неумело» — то ли попрек жене и сыну, то ли попытка его извинить: что, мол, взять с неумехи? «Но…» Вот именно — «но»!

«Но, до боли души тоскуя,
отправляя тебя в тюрьму,
по-отцовски не поцелую,
на прощанье не обниму.
Рот твой слабый и лоб твой белый
надо будет скорей забыть.
Ох, нелегкое это дело —
самодержцем российским быть!..»

А в финале — не только ритуальный авторский жест:

«…уважительно я склоняюсь
перед памятником твоим»,

но главное то, что пронзительнее, выразительнее, чувственнее любого ритуала:

«Тусклый венчик его мучений.
Императорский твой венец».

Сама яркость этих двух строк утверждает, что сломленный, боящийся власти Смеляков не сказать добровольно, однако все же разумом и душой выбрал ее сторону, простив ей «тусклый венчик» своих собственных мук. Пуще того, унизив его эпитетом. Дела не слишком меняло и наличие стихотворений, которые никак не могли быть опубликованы по тогдашним цензурным соображениям.

Так с политической точки зрения. А с поэтической? Снижает ли все это эстетический уровень хотя бы великолепных стихов о Петре и Алексее? И да, и нет. Приняв свое время, Смеляков воплотил его — подчас с поразительной силой; что ж, это уже достоинство, уже похвала. Одержал ли он победу над временем и над своею судьбой (в том смысле, в каком Ахматова назвала победителем гонимого и убитого Мандельштама)? Во многих стихотворениях — нет, ни в коем случае. В немногих — да, безусловно. В прочих, в таких, как о Петре с Алексеем — в относительной, впрочем, заметной мере: именно потому, что мучительная раздвоенность не уступила все-таки до конца отупляющей, нивелирующей силе. Боль, страх, мука заложника пробились даже сквозь внушаемую себе — почти искренне — любовь к отнявшим свободу.