Игорь Кузьмичев

«Листопад воспоминаний»

В записных книжках Вадима Сергеевича Шефнера есть фраза: «Иногда хочется прожить подольше не для того, чтобы увидеть новое, а чтобы полнее изучить старое». Подчеркнутый — пристальный и любовный — интерес к старому, к былому вообще и к личному присутствию в истории был у Шефнера заметной потребностью: его душевное состояние, кажется, напрямую зависело от того, что ему в тот или иной момент вспоминалось — бродил ли он по василеостровским линиям, или по комаровскому лесу, или по берегу Золотого Рога во Владивостоке. Старое — нечто незыблемое, константное; это и то, чему человек сам был свидетелем; старое предметно, осязаемо сохраняется памятью и в сознании на равных правах занимает место с быстро текущим настоящим. Неспроста Шефнер старался постоянно держать в поле зрения дарованную ему «территорию судьбы» — целиком, во всем ее объеме, в сочетании мельчайших подробностей, продолжая раз за разом тщательно обследовать ее.

Исчезновение — тут же, на глазах — любого события, которое никогда не повторяется, «распад ситуации во времени», по словам Шефнера, всегда удивляли и поражали его, и желание как-то противостоять этому фатальному распаду, творчески его компенсировать отчетливо просматривается и в шефнеровских стихах и прозе, и в лаконичных дневниках, — а вел он их регулярно с довоенных лет. Такая задача очевидна и в публикуемых нами материалах из домашнего архива, в частности, в «мемориях» к автобиографической книге «Бархатный путь» (1999). Эти записи и заготовки к продолжению «романа о себе», начатого «летописью впечатлений» «Имя для птицы» (1973-1975), — при всей их внешней беспорядочности — проникнуты тем же стремлением писателя ревизовать время, противостоять забвению, извлекая из запасников памяти эфемерные житейские факты, происшествия, лица родственников и случайных встречных, разговоры, затерявшиеся словечки и куплеты городских песенок… Непроизвольная демонстрация такого рода подробностей и сопутствующие ей интимные переживания по-своему самодостаточны, хаотичность не приглушает их звучания, а историческая дистанция позволяет улавливать в осколках столь пестрой картины скрытые до поры поучительные смыслы.

Энергия памяти методически подпитывала естественный процесс превращения вроде бы безвозвратно исчезнувших реалий в художественную ткань. Но что-то, по разным причинам, оставалось за пределами оформившегося текста, не теряя своей изначальной окраски и значимости. Так что шефнеровские «мемории» не только позволяют, как говорится, заглянуть в творческую лабораторию писателя, но и характерны сами по себе. Равно как и записные книжки, заполненные краткими путевыми пометками, набросками стихотворных строф, вариантами строчек и названий, пойманными на лету рифмами и прочим разномастным содержимым богатого литературного хозяйства.

Это свое хозяйство Шефнер вел обдуманно и целенаправленно, сокрушаясь и досадуя, если что-то постороннее мешало его размеренной творческой работе. Организовывать же работу ему помогали «деловые записи» — дневник, служивший как бы неким дозиметром, измерявшим эффект сделанного за день. Из года в год, из недели в неделю Шефнер придерживался неукоснительного правила — отчитываться перед собой в дневнике за каждый прожитый (неповторимый!) день: и когда оставался собой доволен, и когда — куда как чаще! — уличал себя во всех смертных грехах, кстати, без достаточных на то оснований. Чувство самоконтроля и самоограничения было ему свойственно в высшей степени, однако к другим, к друзьям и близким, будучи человеком добрым и деликатным, Шефнер относился с уважительным снисхождением, в особенности к людям пишущим, — и внимательнее всего, наверное, к поэтам, даже к откровенным графоманам. Он в обязательном порядке откликался на все (и самые курьезные!) читательские письма, отзывался обо всех присланных рукописях и презентованных книгах, его «деловые записи» тому доказательство. Конечно, такая дотошность и щепетильность стоила ему времени и душевных сил, но иначе совесть Шефнера была бы неспокойна. Об ответной благодарности он, разумеется, и не помышлял.